Б. Сарнов
Правильно оценить ту или иную вещь, сделанную руками человека, может только тот, кто имеет хоть какое-нибудь представление о том, как вообще делаются такие вещи, каковы «секреты» данного ремесла. Поэтому и читателям книг, может быть, было бы полезно узнать кое-какие «секреты» писательского мастерства.
Наслаждаясь книгой, мы не думаем в этот момент о том, как книга «сделана». Мы вообще частенько и не подозреваем о том, что книга – результат труда, итог большой работы. А об этом иногда не мешает вспомнить.
Есть тут, правда, и одна опасность.
Вместо того чтобы испугаться за любимого героя, попавшего в беду, читатель, знающий все «секреты», лишь хладнокровно подумает:
– Гм-гм... Вон как он хитро разворачивает сюжет, этот автор! Что ж, молодец, свое дело знает…
Вместо того чтобы, не мудрствуя лукаво, смеяться там, где смешно, он будет деловито соображать:
– Ага, так вот каким способом писатель вызывает тут смех…
Чтобы ничего подобного с вами не произошло, в так называемые «секреты» писательского мастерства надо вникать очень осторожно.
И в критических статьях да и в школе на уроках литературы часто можно встретить такое выражение: «сделать разбор» книги.
Это выражение кажется мне крайне неудачным. Оно заставляет предположить, что художественное произведение можно «разобрать» на составные части, как разбирают на части игрушку или механизм.
Произведение искусства так «разбирать» нельзя.
Очень хорошо сказал об этом С. Я. Маршак:
– Для того чтобы понять, «что внутри», как выражаются дети, нет никакой необходимости нарушать цельность художественного произведения. Надо только поглубже вглядеться в него, не давая воли рукам.
Воспользуемся этим советом и, «не давая воли рукам», попытаемся поглубже вглядеться в книги писателя Юрия Сотника.
* * *
Дети часто совершают поступки, которые взрослым кажутся совершенно бессмысленными, настолько необъяснимыми, что, как говорится, впору только руками развести. Даже у Гайдара, в книгах которого наблюдается редкое взаимопонимание между маленькими и взрослыми героями, нет-нет да и появится такой взрослый персонаж, подозрительно и недоверчиво ожидающий от каждого мальчишки всяческих каверз.
Вот, например, дворничиха в «Судьбе барабанщика». Она твердо убеждена, что «дитё – оно и есть дитё. Сейчас умное, а отвернулся – смотришь, а оно еще совсем дурак».
Герой повести не согласен с такой оценкой его умственных способностей:
«– Это которые маленькие – дураки, – обиделся я. – А я уже не маленький.
– Э, милый! Бывает дурак маленький, бывает и большой. Моему Ваське шестнадцатый. Раньше в таку пору женили, а он достал железу, набил серой, хлопнул – да вот три недели в больнице отлежал. Хорошо еще, только лицо ковырнуло, а глаза не вышибло. Да что я тебе говорю: ты, чай, про это дело лучше моего знаешь!
Я что-то промычал и быстро исчез, потому что в Васькином деле была и моей вины доля».
А вот другой взрослый персонаж той же повести – дворник дядя Николай. Герой прибегает к нему попросить на минуточку напильник. И хотя, казалось бы, ничего подозрительного в этой просьбе нет, дядя Николай относится к ней в высшей степени настороженно:
«– Зачем тебе напильник? – недоверчиво спросил дворник. – Все хулиганство! Вечор тоже мальчишка из шестнадцатой квартиры попросил отвертку, а сам, чертяка, чужой ящик для писем развинтил, котенка туда сунул, да и заделал обратно. Жиличка пошла газеты вынимать, а котенок орет, мяучит. Газет исцарапал да полтелеграммы изодрал от страха. Не то в телеграмме «приезжай», не то «не приезжай», не то «подожди езжать, сам приеду».
– Мне, дядя Николай, такими глупостями заниматься некогда, – сказал я. – У меня радиоприемник сломался. Ну вот... там подточить надо».
И хотя герой повести слукавил – напильник ему понадобился, конечно же, не для починки радиоприемника, – а все-таки что правда, то правда. Маленьким героям Гайдара действительно «такими глупостями заниматься некогда». Они заняты другими, неизмеримо более важными делами. С самых малых лет они оказываются втянутыми в большие и грозные события. Ведь почти каждая книга Гайдара рассказывает если и не о войне, то, во всяком случае, «о делах суровых и опасных – не меньше, чем сама война».
В тот момент, когда козел подошел к подоконнику, Лешка окончательно забыл про свою самостоятельность. (Рисунок Г. Валька)
Ну, а что касается маленьких героев Юрия Сотника, то здесь все наоборот. У них для этих «всяких глупостей» времени хватает. И даже с избытком. Может даже показаться, что все рассказы Юрия Сотника только об этом и повествуют. В каждом из них ребята озадачивают взрослых поступками, из которых один другого похлестче. И о каждом из этих поступков можно сказать словами гайдаровской дворничихи: «Дитё – оно дитё и есть. Сейчас умное, а отвернулся – смотришь, а оно еще совсем дурак».
В одном рассказе ребята, воспользовавшись отсутствием родителей, втаскивают в городскую квартиру, на четвертый этаж, злого и бодливого козла («Как я был самостоятельным»).
В другом мальчишки натравливают собаку на лейтенанта милиции, и потом, когда собака куда-то исчезает, бедный лейтенант должен ни с того ни с сего делать себе уколы «от бешенства» («Дрессировщики»).
В третьем рассказе ребята, отправившись в путешествие по вентиляционным трубам старого школьного здания, заглядывают в класс сквозь вентиляционную отдушину в потолке и, конечно же, срывают урок («Исследователи»).
В четвертом мальчишка-изобретатель с двумя помощниками пытается построить самодельную подводную лодку, погружается в этой лодке на дно реки, а подняться на поверхность не может и только чудом остается в живых («Архимед» Вовки Грушина»).
В пятом мальчишка в вагоне пригородного поезда упускает из банки настоящую живую гадюку, тем самым устроив неимоверный переполох и до смерти напугав всех пассажиров («Гадюка»).
Да что там говорить! В каждом, буквально в каждом произведении Сотника, будь то рассказ, повесть или пьеса, обязательно происходит что-нибудь вот этакое. Его маленькие герои всегда «откалывают» нечто несусветное.
Ассистент зигзагами стал подбираться к собаке. (Рисунок В. Ладягина к рассказу «Дрессировщики»)
Но самое интересное даже не это. Самое интересное: как относятся к этим «дурацким» поступкам ребят взрослые персонажи рассказов Сотника. И еще: как относится к ним сам автор?
Почти все рассказы Сотника кончаются несколько необычно. В конце рассказа обязательно обнаруживается, что автор, даже когда он рассказывает о самых нелепых, глупых, озорных поступках своих героев, неизменно сочувствует им. И не только сочувствует, но и не старается скрыть своего сочувствия. Причем это сочувствие он проявляет, как говорится, не на словах, а на деле.
Вспомните!
Рассказ «Гадюка» кончается тем, что все пассажиры вагона ловят пропавшую гадюку и, забыв, что секунду назад они проклинали незадачливого натуралиста, изо всех сил стараются помочь ему.
«Через десять минут гадюка лежала в банке, а банка, на этот раз очень солидно закрытая, стояла на коленях у лейтенанта. Рядом с лейтенантом сидел Боря, молчаливый и сияющий».
Рассказ «Дрессировщики» кончается тем, что пострадавший лейтенант милиции, вместо того чтобы привлечь к ответственности (хотя бы оштрафовать) ребят, натравивших на него собаку, дарит им щенка-овчарку «с острой мордой, торчащими ушами и высокими толстыми лапами».
«Бабушка выпустила из рук поводок и долго стояла, уперев руки в бока, глядя на щенка, который расхаживал по передней, потягивая носом. Потом она сходила в комнату, надела очки и, вернувшись в переднюю, присела на корточки.
– Ну-ка, ты! Как тебя?.. Поди сюда! – сказала она, чмокнув губами.
Щенок подошел к ней, виляя хвостом и улыбаясь. Придерживая его за спину, бабушка нашла на ошейнике металлическую пластинку. На ней было выгравировано: «Грише Уточкину и Олегу Волошину от работников 3-го отделения милиции».
Рассказ «Исследователи» кончается и вовсе неожиданно. Старый учитель, отправившийся на поиски «хулиганов», проникших в вентиляционные трубы, сам увлекается необычной системой вентиляции и спустя некоторое время с ужасом обнаруживает, что он заперт в вентиляционной трубе. Он сам велел дворнику запереть дверку, чтобы никому больше не повадно было лазить. Не мог же в самом деле дворник предположить, что, вешая замок на дверь котельной, он запирает там семидесятилетнего Николая Николаевича, который оказался ничуть не менее любопытным, чем его одиннадцатилетние ученики.
Вскоре школа опустела. Остались только трое «хулиганов», дожидающихся в раздевалке, когда появится Николай Николаевич и прочтет им свою нотацию. Они-то и выручили своего старого учителя.
«Через полчаса Николай Николаевич сидел за партой в пустом классе. Возле него стояли трое мальчишек и смотрели на него во все глаза. Разговор о трудовой дисциплине, о том, что дорог каждый час учебы, был закончен.
– Нет, голубчик. Я думаю, что твое предположение неверно, – говорил Николай Николаевич, укладывая пенсне в футляр. – Теоретически, может быть, и возможно, что такая система вентиляции способствует поддержанию более или менее одинаковой температуры во всех помещениях, но практически... Ведь ты, наверно, обратил внимание, что…
Толстый мальчишка перебил его:
– Николай Николаевич... а зачем вы туда полезли?
Николай Николаевич посмотрел на него, потом улыбнулся:
– Знаешь, в старину говорили: лукавый попутал…
– Гы-ы! – хором сказали мальчишки и вполне удовлетворились его ответом».
Они вполне удовлетворились этим ответом, потому что, к великому своему удовольствию, поняли, что у Николая Николаевича, как и у них, не было никаких «взрослых», то есть серьезных, оснований для этого «странного» поступка. Он полез в вентиляционные трубы по той же самой причине, по какой это сделали они: из простого человеческого любопытства. И еще они были вполне удовлетворены этим ответом, потому что поняли, что в их любопытстве не было ничего противозаконного, худого, достойного осуждения…
Именно к этому нехитрому выводу приводят нас едва ли не все рассказы Юрия Сотника.
Конечно, нехорошо, что ребята занялись «исследованием» вентиляции во время урока. Но их жадная, неиссякаемая любознательность сама по себе привлекательна и даже заслуживает поощрения.
Конечно, нехорошо, что Вовка Грушин, называя свою подводную лодку «Архимедом», предполагал, что Архимед – это какой-то древний полководец. По-видимому, если б он лучше знал, кто такой Архимед, с ним бы не произошли все те многочисленные неприятности, о которых мы узнаем из рассказа. И все-таки в его «изобретательстве» и даже в его наивной самонадеянности есть что-то обаятельное, хорошее…
– Я... я совсем недавно ее проверял... Гадюка тут была... – растерянно сказал Боря. (Рисунок Г. Валька)
Конечно, выпустить среди бела дня из банки живую гадюку – не бог весть какой хороший поступок. Но ведь это произошло случайно.
А если вдуматься по-настоящему, маленький герой рассказа – человек целеустремленный, самоотверженный. И все взрослые персонажи рассказа это в конце концов понимают: «Другие ребятишки в каникулы бегают да резвятся, а он со своими гадами две недели мытарился».
Это с равным основанием можно сказать буквально обо всех маленьких героях Ю. Сотника. Они все проявляют подлинную самоотверженность и целеустремленность, и, право, не их вина, если в результате что-нибудь получается не так.
Как выясняется, добрые побуждения лежат даже в основе «диких» поступков Димки-феодала, который... Впрочем, поступки Димки стоят того, чтобы перечислить их подробнее. Тем более, что все эти поступки, вместе взятые, стали поводом для специального заседания учкома.
«Председатель встал во весь свой длинный рост и направил блестящие стекла очков на Диму:
– Рожков! Отвечай на вопросы. Был такой акт? В середине этого года, когда Беленькая впервые пришла к нам в школу, ты обмакнул ее косу в чернильницу.
Димка сидел, опустив голову, держась руками за края стула.
– Был, – ответил он тихо.
– Дальше! Во время зимних каникул, встретив Беленькую на улице, ты ударил ее снежком в глаз. Верно это или нет?
– Верно...
– Так. Теперь скажи мне, Рожков: ты живую мышь в школу приносил?
Димка молчал. Муха села ему на колено. Си машинально поймал ее и принялся разглядывать.
– Рожков! Я тебя спрашиваю!
– Приносил, – шепнул Димка, отрывая у мухи лапу.
– А в буфете, во время завтрака, ты сунул эту мышь Беленькой за пазуху?
Димка молчал. Зоя постучала карандашом по столу.
– Рожков! Ты не у себя дома! Брось муху и отвечай.
– За шиворот, а не за пазуху, – сказал Димка и мрачно взглянул на нее из-под челки».
Казалось бы, тут-то уж что хорошего? Обмакнул косу в чернильницу, запустил снежком в глаз, сунул за шиворот живую мышь. Дикарь какой-то! Злостный хулиган... Тут двух мнений, как говорится, и быть не может.
Но вот, оказывается, может.
Подъем «Архимеда» Вовки Грушина. (Рисунок И. Семенова)
Есть другое мнение.
«– Какое тут хулиганство! – раздался вдруг спокойный тоненький голосок. – Никакого тут хулиганства нет.
Все обернулись. Читальня была как бы перегорожена голубоватыми косыми лучами солнца, и за этими лучами, в дальнем углу, сидела белобрысая девочка лет тринадцати. Навалившись на стол, закинув красный галстук за плечо, она писала заголовок для стенгазеты.
– Как? Что ты сказала? – переспросил Женя.
– Никакого тут хулиганства нет.
– Так. А что же это, по-твоему?
Не поднимая головы, девочка ответила спокойно:
– Просто сохнет он. И все.
– Чего? – поднял голову Грицина.
– Сохнет он по ней, говорю. Ну, нравится она ему...»
Вот, оказывается, что! Димка влюблен. Влюблен застенчиво и скрытно, как все мальчишки. И все его необъяснимые, дикие поступки объясняются очень просто: они от неумения выразить свои чувства. Вернее, от всепоглощающего желания замаскировать, скрыть, утаить от окружающих эти чувства (вероятно, по его мнению, недостойные мужчины).
Итак, все странные и необъяснимые поступки мальчишек и девчонок в книгах Юрия Сотника, все их «нелепые» и «дикие» выходки оказываются легко объяснимыми и, в сущности, даже не такими уж дикими.
Писатель словно бы говорит своими рассказами: это дети. Самые нормальные, самые обыкновенные дети. То, что взрослому человеку может показаться диким и необъяснимым, для них нормально и вполне естественно. Более того. Все это им необходимо. Иначе они не смогли бы расти. Иначе им некуда было бы девать тот неисчерпаемый запас сил и энергии, которым наделила их природа и который тоже вполне нормален и естествен для их возраста.
Один из основоположников советской детской литературы, К. И. Чуковский, на протяжении всей своей долгой жизни не уставал издеваться над писателями и педагогами, не понимающими или не желающими понимать душу ребенка. Эти писатели и педагоги, по словам Корнея Ивановича, «ненавидели в ребенке – ребенка. Детство казалось им какой-то непристойной болезнью, от которой ребенка необходимо лечить. Они старались возможно скорее овзрослить и осерьезнить ребенка».
Вероятно, и в наше время еще встречаются такие писатели и педагоги.
Для Сотника детство не только не «болезнь». Это драгоценный дар. И он настойчиво, горячо, убежденно утверждает своими рассказами право детей быть детьми – такими, какие они есть: озорными, буйными, заряженными необыкновенной энергией, вечно готовыми на самые неожиданные выходки. Он весело доказывает, что эта жажда озорства законна, что этот огромный заряд энергии естествен и нормален. И умный педагог, хороший воспитатель не будет препятствовать буйному напору этой энергии. Он только постарается незаметно, но умело направить эту неукротимую и легко готовую стать разрушительной силу на всякие хорошие и добрые дела. Он подарит незадачливым дрессировщикам вместо их пропавшей никудышной собаки настоящую овчарку. Он поможет поймать гадюку и донести ее до дому в целости и сохранности. И он не исключит из школы маленького дикаря Димку-феодала, а просто безнадежно махнет рукой: что тут сделаешь, если человек «сохнет»…
Димка сунул мышь Беленькой за шиворот. (Рисунок В. Ладягина)
И кто знает! Может быть, эта педагогическая «беспомощность» в конечном счете окажется педагогическим тактом…
Не на это ли намекает конец рассказа?
«Вот вышли Оля в сером пальтишке и долговязый председатель в черном костюме. В каждой руке он держал по портфелю. Они остановились, поговорили немного и медленно побрели по чистому тротуару, обходя маленькие подсыхающие лужи. Два портфеля поочередно хлопали председателя по длинным ногам».
Пройдет совсем немного времени, и «феодал» Димка, вместо того чтобы запихивать Нюсе Беленькой за шиворот живую мышь, возьмет в руки ее портфель, и они медленно побредут вдвоем, обходя весенние лужи, как бредут сейчас, удаляясь с наших глаз, десятиклассница Оля Смирнова и грозный председатель учкома.
* * *
Есть у произведений Юрия Сотника еще одно свойство, не сказать о котором значит не сказать о Сотнике едва ли не самого главного. Это свойство – юмор.
Читая книги Сотника или следя из зрительного зала за делами и поступками героев его пьесы, буквально изнемогаешь от смеха.
В каждом деле есть свои «секреты мастерства», овладев которыми можно почти наверняка рассчитывать на успех. Есть такие «секреты» и в искусстве писать смешные книги.
Юрий Сотник всеми этими «секретами» владеет в совершенстве. И все-таки дело тут не в одних только секретах ремесла.
В его рассказах очень часто бывает так: никаких смешных событий вроде бы не происходит. Положение, в которое попали герои рассказа, скорее грустное, чем смешное. Ни о чем веселом они тоже не говорят. Наоборот, говорят о каких-то самых обыкновенных, даже не слишком интересных вещах. И все-таки вы смеетесь. Смеетесь вслух, взахлеб, до изнеможения.
Источник юмора рассказов Сотника – характеры его героев.
Мы смеемся не над словами, не над поступками сотниковских мальчишек, а над ними самими.
Но тут сразу же возникает другой вопрос.
Совсем недавно мы с вами установили, что Сотник описывает своих героев с нескрываемым сочувствием. Он сочувствует им даже тогда, когда они совершают не вполне осмысленные и просто глупые поступки. И в то же время выясняется, что он заставляет нас смеяться над этими героями, то есть высмеивает их. Как же это может сочетаться? Разве можно высмеивать человека и в то же время сочувствовать ему?
Оказывается, можно.
Именно этим и отличается юмор от сатиры. Юмор – это не злая насмешка. Это добрый, сердечный, веселый смех, не только не исключающий, но и предполагающий сочувствие к тому, над кем смеются.
Замечательный детский писатель Л. Пантелеев, сам написавший немало смешных и веселых книг, так говорил про это:
– Чапаев дорог и близок нашему детскому зрителю не только потому, что он, раненный навылет, обливающийся кровью, расстреливает из пулемета наступающего озверелого врага, но и потому (и в первую очередь потому), что на протяжении всех предыдущих кадров он был человеком. Он шутил, пел, смеялся, играл, попадал в неловкие положения. Он сам смеялся и над ним тоже смеялись…
Вот видите, оказывается, даже над Чапаевым – легендарным героем и полководцем – зрители тоже смеялись. И это не только не мешало им сочувствовать ему всей душой, а, наоборот, делало его для них еще более дорогим и близким.
Маленькие герои Сотника оттого, что мы постоянно смеемся над ними, кажутся нам еще более живыми, реальными, настоящими. Словно мы не в книжке прочли про них и не на сцене их увидели, а долго жили рядом, в одной квартире или в одном дворе.
1964 г.
Правильно оценить ту или иную вещь, сделанную руками человека, может только тот, кто имеет хоть какое-нибудь представление о том, как вообще делаются такие вещи, каковы «секреты» данного ремесла. Поэтому и читателям книг, может быть, было бы полезно узнать кое-какие «секреты» писательского мастерства.
Наслаждаясь книгой, мы не думаем в этот момент о том, как книга «сделана». Мы вообще частенько и не подозреваем о том, что книга – результат труда, итог большой работы. А об этом иногда не мешает вспомнить.
Есть тут, правда, и одна опасность.
Вместо того чтобы испугаться за любимого героя, попавшего в беду, читатель, знающий все «секреты», лишь хладнокровно подумает:
– Гм-гм... Вон как он хитро разворачивает сюжет, этот автор! Что ж, молодец, свое дело знает…
Вместо того чтобы, не мудрствуя лукаво, смеяться там, где смешно, он будет деловито соображать:
– Ага, так вот каким способом писатель вызывает тут смех…
Чтобы ничего подобного с вами не произошло, в так называемые «секреты» писательского мастерства надо вникать очень осторожно.
И в критических статьях да и в школе на уроках литературы часто можно встретить такое выражение: «сделать разбор» книги.
Это выражение кажется мне крайне неудачным. Оно заставляет предположить, что художественное произведение можно «разобрать» на составные части, как разбирают на части игрушку или механизм.
Произведение искусства так «разбирать» нельзя.
Очень хорошо сказал об этом С. Я. Маршак:
– Для того чтобы понять, «что внутри», как выражаются дети, нет никакой необходимости нарушать цельность художественного произведения. Надо только поглубже вглядеться в него, не давая воли рукам.
Воспользуемся этим советом и, «не давая воли рукам», попытаемся поглубже вглядеться в книги писателя Юрия Сотника.
* * *
Дети часто совершают поступки, которые взрослым кажутся совершенно бессмысленными, настолько необъяснимыми, что, как говорится, впору только руками развести. Даже у Гайдара, в книгах которого наблюдается редкое взаимопонимание между маленькими и взрослыми героями, нет-нет да и появится такой взрослый персонаж, подозрительно и недоверчиво ожидающий от каждого мальчишки всяческих каверз.
Вот, например, дворничиха в «Судьбе барабанщика». Она твердо убеждена, что «дитё – оно и есть дитё. Сейчас умное, а отвернулся – смотришь, а оно еще совсем дурак».
Герой повести не согласен с такой оценкой его умственных способностей:
«– Это которые маленькие – дураки, – обиделся я. – А я уже не маленький.
– Э, милый! Бывает дурак маленький, бывает и большой. Моему Ваське шестнадцатый. Раньше в таку пору женили, а он достал железу, набил серой, хлопнул – да вот три недели в больнице отлежал. Хорошо еще, только лицо ковырнуло, а глаза не вышибло. Да что я тебе говорю: ты, чай, про это дело лучше моего знаешь!
Я что-то промычал и быстро исчез, потому что в Васькином деле была и моей вины доля».
А вот другой взрослый персонаж той же повести – дворник дядя Николай. Герой прибегает к нему попросить на минуточку напильник. И хотя, казалось бы, ничего подозрительного в этой просьбе нет, дядя Николай относится к ней в высшей степени настороженно:
«– Зачем тебе напильник? – недоверчиво спросил дворник. – Все хулиганство! Вечор тоже мальчишка из шестнадцатой квартиры попросил отвертку, а сам, чертяка, чужой ящик для писем развинтил, котенка туда сунул, да и заделал обратно. Жиличка пошла газеты вынимать, а котенок орет, мяучит. Газет исцарапал да полтелеграммы изодрал от страха. Не то в телеграмме «приезжай», не то «не приезжай», не то «подожди езжать, сам приеду».
– Мне, дядя Николай, такими глупостями заниматься некогда, – сказал я. – У меня радиоприемник сломался. Ну вот... там подточить надо».
И хотя герой повести слукавил – напильник ему понадобился, конечно же, не для починки радиоприемника, – а все-таки что правда, то правда. Маленьким героям Гайдара действительно «такими глупостями заниматься некогда». Они заняты другими, неизмеримо более важными делами. С самых малых лет они оказываются втянутыми в большие и грозные события. Ведь почти каждая книга Гайдара рассказывает если и не о войне, то, во всяком случае, «о делах суровых и опасных – не меньше, чем сама война».
В тот момент, когда козел подошел к подоконнику, Лешка окончательно забыл про свою самостоятельность. (Рисунок Г. Валька)
Ну, а что касается маленьких героев Юрия Сотника, то здесь все наоборот. У них для этих «всяких глупостей» времени хватает. И даже с избытком. Может даже показаться, что все рассказы Юрия Сотника только об этом и повествуют. В каждом из них ребята озадачивают взрослых поступками, из которых один другого похлестче. И о каждом из этих поступков можно сказать словами гайдаровской дворничихи: «Дитё – оно дитё и есть. Сейчас умное, а отвернулся – смотришь, а оно еще совсем дурак».
В одном рассказе ребята, воспользовавшись отсутствием родителей, втаскивают в городскую квартиру, на четвертый этаж, злого и бодливого козла («Как я был самостоятельным»).
В другом мальчишки натравливают собаку на лейтенанта милиции, и потом, когда собака куда-то исчезает, бедный лейтенант должен ни с того ни с сего делать себе уколы «от бешенства» («Дрессировщики»).
В третьем рассказе ребята, отправившись в путешествие по вентиляционным трубам старого школьного здания, заглядывают в класс сквозь вентиляционную отдушину в потолке и, конечно же, срывают урок («Исследователи»).
В четвертом мальчишка-изобретатель с двумя помощниками пытается построить самодельную подводную лодку, погружается в этой лодке на дно реки, а подняться на поверхность не может и только чудом остается в живых («Архимед» Вовки Грушина»).
В пятом мальчишка в вагоне пригородного поезда упускает из банки настоящую живую гадюку, тем самым устроив неимоверный переполох и до смерти напугав всех пассажиров («Гадюка»).
Да что там говорить! В каждом, буквально в каждом произведении Сотника, будь то рассказ, повесть или пьеса, обязательно происходит что-нибудь вот этакое. Его маленькие герои всегда «откалывают» нечто несусветное.
Ассистент зигзагами стал подбираться к собаке. (Рисунок В. Ладягина к рассказу «Дрессировщики»)
Но самое интересное даже не это. Самое интересное: как относятся к этим «дурацким» поступкам ребят взрослые персонажи рассказов Сотника. И еще: как относится к ним сам автор?
Почти все рассказы Сотника кончаются несколько необычно. В конце рассказа обязательно обнаруживается, что автор, даже когда он рассказывает о самых нелепых, глупых, озорных поступках своих героев, неизменно сочувствует им. И не только сочувствует, но и не старается скрыть своего сочувствия. Причем это сочувствие он проявляет, как говорится, не на словах, а на деле.
Вспомните!
Рассказ «Гадюка» кончается тем, что все пассажиры вагона ловят пропавшую гадюку и, забыв, что секунду назад они проклинали незадачливого натуралиста, изо всех сил стараются помочь ему.
«Через десять минут гадюка лежала в банке, а банка, на этот раз очень солидно закрытая, стояла на коленях у лейтенанта. Рядом с лейтенантом сидел Боря, молчаливый и сияющий».
Рассказ «Дрессировщики» кончается тем, что пострадавший лейтенант милиции, вместо того чтобы привлечь к ответственности (хотя бы оштрафовать) ребят, натравивших на него собаку, дарит им щенка-овчарку «с острой мордой, торчащими ушами и высокими толстыми лапами».
«Бабушка выпустила из рук поводок и долго стояла, уперев руки в бока, глядя на щенка, который расхаживал по передней, потягивая носом. Потом она сходила в комнату, надела очки и, вернувшись в переднюю, присела на корточки.
– Ну-ка, ты! Как тебя?.. Поди сюда! – сказала она, чмокнув губами.
Щенок подошел к ней, виляя хвостом и улыбаясь. Придерживая его за спину, бабушка нашла на ошейнике металлическую пластинку. На ней было выгравировано: «Грише Уточкину и Олегу Волошину от работников 3-го отделения милиции».
Рассказ «Исследователи» кончается и вовсе неожиданно. Старый учитель, отправившийся на поиски «хулиганов», проникших в вентиляционные трубы, сам увлекается необычной системой вентиляции и спустя некоторое время с ужасом обнаруживает, что он заперт в вентиляционной трубе. Он сам велел дворнику запереть дверку, чтобы никому больше не повадно было лазить. Не мог же в самом деле дворник предположить, что, вешая замок на дверь котельной, он запирает там семидесятилетнего Николая Николаевича, который оказался ничуть не менее любопытным, чем его одиннадцатилетние ученики.
Вскоре школа опустела. Остались только трое «хулиганов», дожидающихся в раздевалке, когда появится Николай Николаевич и прочтет им свою нотацию. Они-то и выручили своего старого учителя.
«Через полчаса Николай Николаевич сидел за партой в пустом классе. Возле него стояли трое мальчишек и смотрели на него во все глаза. Разговор о трудовой дисциплине, о том, что дорог каждый час учебы, был закончен.
– Нет, голубчик. Я думаю, что твое предположение неверно, – говорил Николай Николаевич, укладывая пенсне в футляр. – Теоретически, может быть, и возможно, что такая система вентиляции способствует поддержанию более или менее одинаковой температуры во всех помещениях, но практически... Ведь ты, наверно, обратил внимание, что…
Толстый мальчишка перебил его:
– Николай Николаевич... а зачем вы туда полезли?
Николай Николаевич посмотрел на него, потом улыбнулся:
– Знаешь, в старину говорили: лукавый попутал…
– Гы-ы! – хором сказали мальчишки и вполне удовлетворились его ответом».
Они вполне удовлетворились этим ответом, потому что, к великому своему удовольствию, поняли, что у Николая Николаевича, как и у них, не было никаких «взрослых», то есть серьезных, оснований для этого «странного» поступка. Он полез в вентиляционные трубы по той же самой причине, по какой это сделали они: из простого человеческого любопытства. И еще они были вполне удовлетворены этим ответом, потому что поняли, что в их любопытстве не было ничего противозаконного, худого, достойного осуждения…
Именно к этому нехитрому выводу приводят нас едва ли не все рассказы Юрия Сотника.
Конечно, нехорошо, что ребята занялись «исследованием» вентиляции во время урока. Но их жадная, неиссякаемая любознательность сама по себе привлекательна и даже заслуживает поощрения.
Конечно, нехорошо, что Вовка Грушин, называя свою подводную лодку «Архимедом», предполагал, что Архимед – это какой-то древний полководец. По-видимому, если б он лучше знал, кто такой Архимед, с ним бы не произошли все те многочисленные неприятности, о которых мы узнаем из рассказа. И все-таки в его «изобретательстве» и даже в его наивной самонадеянности есть что-то обаятельное, хорошее…
– Я... я совсем недавно ее проверял... Гадюка тут была... – растерянно сказал Боря. (Рисунок Г. Валька)
Конечно, выпустить среди бела дня из банки живую гадюку – не бог весть какой хороший поступок. Но ведь это произошло случайно.
А если вдуматься по-настоящему, маленький герой рассказа – человек целеустремленный, самоотверженный. И все взрослые персонажи рассказа это в конце концов понимают: «Другие ребятишки в каникулы бегают да резвятся, а он со своими гадами две недели мытарился».
Это с равным основанием можно сказать буквально обо всех маленьких героях Ю. Сотника. Они все проявляют подлинную самоотверженность и целеустремленность, и, право, не их вина, если в результате что-нибудь получается не так.
Как выясняется, добрые побуждения лежат даже в основе «диких» поступков Димки-феодала, который... Впрочем, поступки Димки стоят того, чтобы перечислить их подробнее. Тем более, что все эти поступки, вместе взятые, стали поводом для специального заседания учкома.
«Председатель встал во весь свой длинный рост и направил блестящие стекла очков на Диму:
– Рожков! Отвечай на вопросы. Был такой акт? В середине этого года, когда Беленькая впервые пришла к нам в школу, ты обмакнул ее косу в чернильницу.
Димка сидел, опустив голову, держась руками за края стула.
– Был, – ответил он тихо.
– Дальше! Во время зимних каникул, встретив Беленькую на улице, ты ударил ее снежком в глаз. Верно это или нет?
– Верно...
– Так. Теперь скажи мне, Рожков: ты живую мышь в школу приносил?
Димка молчал. Муха села ему на колено. Си машинально поймал ее и принялся разглядывать.
– Рожков! Я тебя спрашиваю!
– Приносил, – шепнул Димка, отрывая у мухи лапу.
– А в буфете, во время завтрака, ты сунул эту мышь Беленькой за пазуху?
Димка молчал. Зоя постучала карандашом по столу.
– Рожков! Ты не у себя дома! Брось муху и отвечай.
– За шиворот, а не за пазуху, – сказал Димка и мрачно взглянул на нее из-под челки».
Казалось бы, тут-то уж что хорошего? Обмакнул косу в чернильницу, запустил снежком в глаз, сунул за шиворот живую мышь. Дикарь какой-то! Злостный хулиган... Тут двух мнений, как говорится, и быть не может.
Но вот, оказывается, может.
Подъем «Архимеда» Вовки Грушина. (Рисунок И. Семенова)
Есть другое мнение.
«– Какое тут хулиганство! – раздался вдруг спокойный тоненький голосок. – Никакого тут хулиганства нет.
Все обернулись. Читальня была как бы перегорожена голубоватыми косыми лучами солнца, и за этими лучами, в дальнем углу, сидела белобрысая девочка лет тринадцати. Навалившись на стол, закинув красный галстук за плечо, она писала заголовок для стенгазеты.
– Как? Что ты сказала? – переспросил Женя.
– Никакого тут хулиганства нет.
– Так. А что же это, по-твоему?
Не поднимая головы, девочка ответила спокойно:
– Просто сохнет он. И все.
– Чего? – поднял голову Грицина.
– Сохнет он по ней, говорю. Ну, нравится она ему...»
Вот, оказывается, что! Димка влюблен. Влюблен застенчиво и скрытно, как все мальчишки. И все его необъяснимые, дикие поступки объясняются очень просто: они от неумения выразить свои чувства. Вернее, от всепоглощающего желания замаскировать, скрыть, утаить от окружающих эти чувства (вероятно, по его мнению, недостойные мужчины).
Итак, все странные и необъяснимые поступки мальчишек и девчонок в книгах Юрия Сотника, все их «нелепые» и «дикие» выходки оказываются легко объяснимыми и, в сущности, даже не такими уж дикими.
Писатель словно бы говорит своими рассказами: это дети. Самые нормальные, самые обыкновенные дети. То, что взрослому человеку может показаться диким и необъяснимым, для них нормально и вполне естественно. Более того. Все это им необходимо. Иначе они не смогли бы расти. Иначе им некуда было бы девать тот неисчерпаемый запас сил и энергии, которым наделила их природа и который тоже вполне нормален и естествен для их возраста.
Один из основоположников советской детской литературы, К. И. Чуковский, на протяжении всей своей долгой жизни не уставал издеваться над писателями и педагогами, не понимающими или не желающими понимать душу ребенка. Эти писатели и педагоги, по словам Корнея Ивановича, «ненавидели в ребенке – ребенка. Детство казалось им какой-то непристойной болезнью, от которой ребенка необходимо лечить. Они старались возможно скорее овзрослить и осерьезнить ребенка».
Вероятно, и в наше время еще встречаются такие писатели и педагоги.
Для Сотника детство не только не «болезнь». Это драгоценный дар. И он настойчиво, горячо, убежденно утверждает своими рассказами право детей быть детьми – такими, какие они есть: озорными, буйными, заряженными необыкновенной энергией, вечно готовыми на самые неожиданные выходки. Он весело доказывает, что эта жажда озорства законна, что этот огромный заряд энергии естествен и нормален. И умный педагог, хороший воспитатель не будет препятствовать буйному напору этой энергии. Он только постарается незаметно, но умело направить эту неукротимую и легко готовую стать разрушительной силу на всякие хорошие и добрые дела. Он подарит незадачливым дрессировщикам вместо их пропавшей никудышной собаки настоящую овчарку. Он поможет поймать гадюку и донести ее до дому в целости и сохранности. И он не исключит из школы маленького дикаря Димку-феодала, а просто безнадежно махнет рукой: что тут сделаешь, если человек «сохнет»…
Димка сунул мышь Беленькой за шиворот. (Рисунок В. Ладягина)
И кто знает! Может быть, эта педагогическая «беспомощность» в конечном счете окажется педагогическим тактом…
Не на это ли намекает конец рассказа?
«Вот вышли Оля в сером пальтишке и долговязый председатель в черном костюме. В каждой руке он держал по портфелю. Они остановились, поговорили немного и медленно побрели по чистому тротуару, обходя маленькие подсыхающие лужи. Два портфеля поочередно хлопали председателя по длинным ногам».
Пройдет совсем немного времени, и «феодал» Димка, вместо того чтобы запихивать Нюсе Беленькой за шиворот живую мышь, возьмет в руки ее портфель, и они медленно побредут вдвоем, обходя весенние лужи, как бредут сейчас, удаляясь с наших глаз, десятиклассница Оля Смирнова и грозный председатель учкома.
* * *
Есть у произведений Юрия Сотника еще одно свойство, не сказать о котором значит не сказать о Сотнике едва ли не самого главного. Это свойство – юмор.
Читая книги Сотника или следя из зрительного зала за делами и поступками героев его пьесы, буквально изнемогаешь от смеха.
В каждом деле есть свои «секреты мастерства», овладев которыми можно почти наверняка рассчитывать на успех. Есть такие «секреты» и в искусстве писать смешные книги.
Юрий Сотник всеми этими «секретами» владеет в совершенстве. И все-таки дело тут не в одних только секретах ремесла.
В его рассказах очень часто бывает так: никаких смешных событий вроде бы не происходит. Положение, в которое попали герои рассказа, скорее грустное, чем смешное. Ни о чем веселом они тоже не говорят. Наоборот, говорят о каких-то самых обыкновенных, даже не слишком интересных вещах. И все-таки вы смеетесь. Смеетесь вслух, взахлеб, до изнеможения.
Источник юмора рассказов Сотника – характеры его героев.
Мы смеемся не над словами, не над поступками сотниковских мальчишек, а над ними самими.
Но тут сразу же возникает другой вопрос.
Совсем недавно мы с вами установили, что Сотник описывает своих героев с нескрываемым сочувствием. Он сочувствует им даже тогда, когда они совершают не вполне осмысленные и просто глупые поступки. И в то же время выясняется, что он заставляет нас смеяться над этими героями, то есть высмеивает их. Как же это может сочетаться? Разве можно высмеивать человека и в то же время сочувствовать ему?
Оказывается, можно.
Именно этим и отличается юмор от сатиры. Юмор – это не злая насмешка. Это добрый, сердечный, веселый смех, не только не исключающий, но и предполагающий сочувствие к тому, над кем смеются.
Замечательный детский писатель Л. Пантелеев, сам написавший немало смешных и веселых книг, так говорил про это:
– Чапаев дорог и близок нашему детскому зрителю не только потому, что он, раненный навылет, обливающийся кровью, расстреливает из пулемета наступающего озверелого врага, но и потому (и в первую очередь потому), что на протяжении всех предыдущих кадров он был человеком. Он шутил, пел, смеялся, играл, попадал в неловкие положения. Он сам смеялся и над ним тоже смеялись…
Вот видите, оказывается, даже над Чапаевым – легендарным героем и полководцем – зрители тоже смеялись. И это не только не мешало им сочувствовать ему всей душой, а, наоборот, делало его для них еще более дорогим и близким.
Маленькие герои Сотника оттого, что мы постоянно смеемся над ними, кажутся нам еще более живыми, реальными, настоящими. Словно мы не в книжке прочли про них и не на сцене их увидели, а долго жили рядом, в одной квартире или в одном дворе.
1964 г.